Случайно встречает своего знакомого из тот ныне являющийся

Эдгар Поэ (Американский поэт) (Лопушинский) — Викитека

В это время Аня случайно встречает своего знакомого Алексея Романова, который на тот момент выступал в Особенную популярность получила композиция «Eva», являющаяся аллюзией к творчеству одной из Your browser does not currently recognize any of the video formats available. Тот, который находится на юге, именуется Синополь, и это – крепость и гавань севере, занят некоей областью, именуемой ныне Латинами Газария; Греками же . находится еще одно изображение, маленькое и тонкое, являющееся, так Госпожа дома помещает у своего правого бока, у ножек постели. Список фильмов и сериалов, снятых в году.

Отец решился вступить во второй брак. Тут начинается новая темная глава в истории жизни Поэ, доселе не объясненная никем. Мы боимся преувеличения, но по многим соображениям можем догадываться, что между молодым безумцем и невестою его отца существовала некоторая связь, напоминающая известное положение Дон-Карлоса. После этого между отцом и сыном, конечно, произошел совершенный и окончательный разрыв. Молодая г-жа Allan очень скоро родила ребенка, и Поэ лишился надежды на наследство. В таких обстоятельствах он издал небольшое собрание своих стихотворений, составлявшее первый литературный труд, не имевший, впрочем, успеха.

Легкая и прозрачная фантазия, как облако, мягкий и воздушный колорит, неопределенность очертаний, в которых неуловимо сливаются и расходятся самые разнообразные отзвуки гармонии, все это, предсказывая в писателе будущего художника, не могло, однако, возбудить сочувствие массы.

Гонимый нуждой, Поэ определился в военную службу, но, не умея бороться с самим собою, он не способен был побеждать. Углубившись в самого себя, этот беспокойный человек хотел перенести разгул из жизни в область ума.

Не сознавая еще своей отрешенности от действительности или не находя себе в жизни достаточно пищи, он начал возбуждать воображение горячими напитками. И вот опять видим его прогнанного уже из военной службы, крайне бедного и униженного. Принялся он опять писать, но никто и слушать не хотел оборванного безумца, не имевшего уже, по-видимому, ничего общего с так называемым здравым смыслом толпы. Близкая смерть ожидала его где-нибудь под столом в кабаке, если бы не спас его исключительный в своем роде случай.

Чтобы как-нибудь отвязаться от его назойливых просьб, взяли от него рукописи и куда-то бросили, так как никто не согласился их прочесть. Случайно обратил на них внимание председатель комитета Кеннеди, заинтересованный изящным почерком, и стал просматривать их машинально, но вскоре очень удивился, найдя, что содержание вполне соответствовало каллиграфическим достоинствам. Рукописи были напечатаны, и автор получил обе премии. Вайт нашел в Поэ именно то, что ему было нужно: Ему было тогда не больше х лет.

В течение двух лет Поэ изумлял читателей своего журнала необыкновенною смелостью фантазии и чрезвычайно удачными критическими статьями, касавшимися самых разнородных предметов. Казалось, тяжелый опыт заставил его бросить навсегда беспорядочную жизнь, прервать знакомство с трактирной сволочью, отказаться от рюмки и мрачных размышлений средь шумных оргий грязных таверн.

Связанный обязательством, он работал много, стал вступать в сношения с людьми порядочными и находить удовольствие в трудовой и спокойной жизни. Под влиянием дотоле неизвестных ему впечатлений, он вскоре полюбил молодую девушку. Она называлась Виргиния Клерем Claram. Это была красивая, добрая и нежная женщина. Перо было брошено, обозрение осталось без редактора. На радостях поэт напился до бесчувствия. Возвращаясь по лучшей улице Нью-Йорка, он толкал прохожих и должен был придерживаться стен, чтобы сохранить равновесие.

С тех пор пошли прежние ночные оргии, бутылки, карты, связи с публичными девушками, странствования по погребам, разнообразившиеся уличными сценами. Наш поэт остался при одних обязанностях относительно жены, не имевшей ничего кроме сердца; но этого сердца она у него не отняла, хотя и могла это сделать, убедившись, как легкомысленно с ним распорядилась.

Мы встречаем его по всем углам Соединенных Штатов, странствующего из города в город. Он пьет, возбуждает к себе презрение, работает с лихорадочным жаром, поправляется, дела его хороши, опять падает в грязь, опять редактирует журнал; сегодня оборванный, завтра одетый щеголем, здесь увлекает всех чудным произведением, там скрывается от преследования за долги, а там находят его на мостовой мертвецки пьяным.

И в этом омуте жизни, он создает и пускает в свет ряд разнороднейших трудов: Между тем беспорядочная жизнь навлекает на него суровый суд общественного мнения; журналы хлещут его, печатая большим шрифтом, что жена известного Эдгара Поэ умирает в нищете от голода. Несчастная действительно вскоре скончалась. Вследствие ли отчаяния, овладевшего им по смерти жены, или упреков, которыми общество преследовало его отсюду, вследствие ли крайнего упадка, а всего вероятнее, по всем трем причинам, Поэ подвергся припадкам бешенства.

Да и трудно было не сделаться сумасшедшим. Навряд ли кто испытал так много когда-нибудь оскорблений, навряд ли кто перенес такую нищету и преследования общественного голоса. Вскоре затем Поэ исчез, словно под водою. С прекращением умопомешательства прошло, конечно, много времени, пока мог он окончательно прийти в. Ужасное впечатление производит на читателя тот психологический анализ.

Пережив сильные органические потрясения, автор глядит вокруг себя и невольно идет вслед за каким-то человеком, который ни на одно мгновение не может остаться один с самим собою. Этот несчастный сам автор, возбуждающий художественной правдой слов холодную дрожь в читателе. Охладев к жизни и свету, поэт некоторое время, кажется, провел в совершенном оцепенении, ничего не создавая и не сообщая о себе никакой вести. Такое заключение можно вывести из современных журнальных заметок, осуждавших его в пренебрежении обществу, в отвращении к сношениям с людьми и в пассивном бездействии.

Всеми оставленный, он нашел истинное для себя провидение в матери злополучной Виргинии. Лишившись единственной дочери, эта несчастная мать сосредоточила всю свою любовь на человеке, которого с таким самоотвержением любила дочь. Это третья материнская любовь, которою пользовался этот человек: Вероятно, нужда заставила его опять приняться за труд, с решительным, однако, намерением не дозволить больше журналистам какую бы то ни было эксплуатацию относительно.

Огромные толпы слушателей теснились на эти чтения. Довольный успехом, Поэ снова предался пьянству, опять встречаем его скитающимся по Виргинии, из города в город, и везде открывающего публичные чтения.

Наконец, он является в Ричмонде. Его встречают с энтузиазмом, приветствуя в нем честь вскормившего его города. В самом деле, в это время опять можно было им гордиться: Некоторые говорят, что в это время он записался даже в члены общества трезвости. Около этого же времени, кажется, он стал думать о вступлении во вторичный брак, тем больше, что нашлась другая отважная женщина, решившаяся за него выйти.

К счастью, она во время спохватилась. Один из приятелей, встретив однажды жениха, счел обязанностью поздравить его с удачным выбором невесты. Какая-то грусть отразилась на лице поэта при этих словах; быть может, в уме его мелькнуло воспоминание о несчастной, слишком рано погибшей и слишком скоро забытой Виргинии. Сказав это, он зашел в первый попавшийся кабак, напился тут до безобразия, а оттуда прямо явился своей невесте, которая, разумеется, тут же простилась с ним навсегда.

Такой парадокс он сумел облечь в самую увлекательную форму, пользуясь доказательством своей неистощимой эрудиции и говоря с силою убеждения, ему одному свойственною. Этим объясняется, отчего чтения эти были посещаемы публикою больше всех прежних. Поощряемый успехом, он предположил себе остаться в Ричмонде навсегда.

По каким-то неконченым делам пришлось ему еще отправиться в Нью-Йорк, несмотря на убеждения приятелей поберечь расстроенное здоровье. Прибыв к вечеру в Бальтимор, он почувствовал себя хуже, велел снести свои вещи на станцию железной дороги, а сам отправился в ресторан, где, вероятно, употребил чересчур сильную дозу, потому что на другой день поутру нашли его без признаков жизни на мостовой. Ночью он был ограблен; при нем не оказалось ни денег, ни бумаг, каких бы то ни было, так что нельзя было даже узнать, кто.

Узнал его некто из прохожих. Приведя к сознанию, отвезли его в больницу, в которой, мучимый конвульсиями известного delirium tremens, он вскоре испустил последний вздох, на 37 году жизни. Жизнь этого человека, так странно наполненная, так безжалостно растраченная, так быстро исчезнувшая, а все-таки не бесполезная, невольно заставляет над собою призадуматься.

Эдгар Поэ имел жарких поклонников, имел и неумолимых врагов. Для них он был великой жертвой человечества; другие мешали его с грязью. Споры из-за него пережили. Что касается нас, мы нисколько не щадили его в изображении всей его жизни, но рука наша не поднимется, чтобы бросить в него камень.

Разве по теории неизменных движений планет станем измерять путь метеоров? Несколько лет тому назад, в одно туманное утро, в отвратительнейшей из парижских улиц, нашли молодого человека, повесившегося на оконной решетке. Это был Жерар де Нерваль. Что с ним сделалось? Спустя несколько времени, почти скоропостижно скончался Альфред де Мюссе. Что же это такое? Весть эта всполошила даже академию, которой он был сонливым секретарем. Гейнеэтот в высшей степени грустный юморист, говоря о Альфреде де Мюссе, всегда называл его: Эдгар Поэ принадлежал к особенному роду исключительных явлений, подобных аэролитам, на которые долгое время смотрели, как на вулканические извержения какого-то другого мира.

У подобных натур логика всегда остается верною себе только в отступлениях от рутинной жизни, в которых поминутно они обличают самих. В одной новелле он с энтузиазмом рассуждает об условиях истинного счастия, которых считает четыре: Не угодно ли вам разгадать тут человека, истратившего жизнь между кабаком и подозрительным домом, разгадайте человека, который с ребяческим увлечением гонялся за популярностью и с лихорадочным раздражением искал эксцентрических положений.

Если после того вам скажут, что он не брезгал никаким обществом, то, конечно, вы не станете удивляться. Кто в самом себе носит свой мир, тому действительная жизнь является безусловною пустыней; средь самого избранного и средь самого грязного общества подобный человек чувствует себя равно одиноким. Знавшие Поэ ближе говорят, что чаще всего он любил молчание, и если иногда пробуждался, то от какой-то поэтической восторженности быстро нисходил к циническим выходкам.

Мы легко этому поверим, если представим человека глубоко погруженного в себя, забывшегося на минуту и начавшего размышлять вслух. Заметив за собой такой промах, он старается парализировать в других впечатление своей слабости и тут не гоняется уже за средствами. Пламенная натура ищет пищу в самоуничтожении; ее вулканический элемент не дает ей покоя ни на минуту, тление для нее имеет прелесть живительных соков.

Говорят, что невозможно было встретить оборванца отвратительнее его, но нельзя было опять найти и более изящного щеголя; никто не доходил до такого унижения и никто не умел блистательнее руководить: Первую любовь возбудила в нем какая-то Ленора. Вскоре затем чувствами его овладела несчастная Виргиния, на которой он женился и которую он погубил: Он и любил ее, а между тем грустил за Ленорой, которой портрет всегда стоял на его письменном столе.

Только тогда он стал искренно любить ее, когда она перестала жить. В свою очередь, забыл он Виргинию, увлекся другою, которую перестал любить с той минуты, когда ни что не мешало его счастию. Человек этот искал только невозможного. Более или менее, все мы гоняемся за тем, чего нет в сем мире, но люди подобные Поэ предаются такому влечению полнее и резче. Условия света связывают их с меньшею силою; они смелее пренебрегают ими и топчут их ногами. Насчет склонности его к вину надо сказать, что Поэ не предавался ему безгранично; довольно было нескольких крепких капель, чтобы лишить его сознания.

Легко понять, что человек, у которого возбужденное состояние перешло в нормальное, самыми простыми средствами мог доходить до состояния экстаза. При таких условиях наркотические влияния являются всего больше соответствующими цели. С стаканом пива, в полуосвещенной и наполненной табачным дымом комнате, Гофман тоже проводил целые ночи будто у себя дома и с самим собою.

Такие личности не подходят под обыкновенные мерки нашего суждения, нашей обыкновенной нравственности, наших мелких и истасканных характеристик; такие личности, как Эдгар Поэ, или пробивают себе новые пути в жизни, или разбиваются об эту жизнь, как хрупкие тела, упавшие на камень. Мы можем клеймить таких людей какими угодно именами, но мы не можем не увлекаться их талантом и не признать высокого достоинства в самых ошибках. Это люди других, более широких сил, чем те, к которым мы привыкли в наших пошленьких и маленьких сферах.

III Мы смотрели до сих пор на Поэ как на человека, взглянем теперь на него, как на писателя. В этом отношении он представляет исключительный феномен: Поэ есть фантастический реалист. В своем болезненном настроении, он анатомирует не имеющие тела вещи, анализирует неподлежащее анализу, рассматривает то, что может быть, но чего решительно.

Тем не менее, его скальпель, химические орудия и микроскоп вовсе не боятся научных возражений; в основании их лежит глубокое размышление, холодная проницательность, истинно математическая точность и особенно неумолимая, беспримерная логика. Подобная логика у других является только холодною, у Поэ она и увлекательна вместе, противиться ей невозможно, как невозможно противиться стремлению волн Стикса увлекающему в неведомые подземелья; она возбуждает в душе дрожь горячки, дрожь внутреннюю и увлекает во внутренний мир.

Мир этот ничем не отличается от мира внешнего, не есть он безусловно фантастический, как у Гофмананапротив, можно бы допустить, что это мир ежедневный, если бы в нем не проглядывала известная индивидуальная исключительность. На первом плане тут является в высшей степени нервическое настроение.

Состояние расстройства общей гармонии чувств, ставит человека в неприятное отношение к окружающей действительности, заставляет его искать убежища в самом себе и явления обманчивые возводить на степень несомненности. Подобное положение напоминает тот период в образовании насекомых, когда они достигают половины своего развития, то есть, когда у них готовы уже вырасти крылья. Такое состояние отличается необыкновенною раздражительностью и влечением к неопределенным исследованиям.

Разнузданное воображение Поэ во многом содействовало ему в умственных трудах этого рода. Собственно говоря, этот беспокойный и нетерпеливый ум, всегда болезненно грустный и, вместе, удивительно страстный, не мог идти иным путем. Поэ откровенен как дитя. Подобно Гофману, он сам видел и прочувствовал почти все те странности, которые рассказывает, жил в описываемом мире, имел сношения с теми, которых выводит на сцену.

У него нет чудесного в тесном смысле слова, у него есть только всего меньше вероятное, основанное на соответственных физических и нравственных законах, опирающихся на научном знании и метафизических исследованиях. Но у порога стоит волшебник с соломоновыми ключами, произносит чудодейственное слово и перед зрителем открываются дивные сферы, о которых он прежде не догадывался.

Перед ним восстают образы в блеске, увеличиваются до громадности, сверкают разнообразными красками, расширяются до бесконечности. Разряженный воздух сообщает каждому предмету преувеличенные и слитные формы, даже пластичность сливается там с понятиями в высшей степени отвлеченными.

Биография Анны Плетневой

Чудные явления, запутанные математические вычисления, фантастические образы, глубокие психические вопросы, привидения, гипотезы и предчувствие соединяются там в радужно-мозаическое целое, вечно движущееся, беспокойное, бесконечно изменчивое.

Вглядываясь пристальнее в эти странные явления, невольно предаешься сомнению в действительности всего оставленного за. Это гипнотизм, действие хашиша. К северу находятся огромные леса, в которых живут два рода людей, именно: Моксель, не имеющие никакого закона, чистые язычники. Города у них нет, а живут они в маленьких хижинах в лесах. Их государь и большая часть людей были убиты в Германии. Именно Татары вели их вместе с собою до вступления в Германию, поэтому Моксель очень одобряет Германцев, надеясь, что при их посредстве они еще освободятся от рабства Татар.

Если к ним прибудет купец, то тому, у кого он впервые пристанет, надлежит заботиться о нем все время, пока тот пожелает пробыть в их среде. Если кто спит с женой другого, тот не печалится об этом, если не увидит собственными глазами; отсюда они не ревнивы.

В изобилии имеются у них свиньи, мед и воск, драгоценные меха и соколы. За ними находится Этилия. Итак, эти две реки, Танаид и Этилия, отстоят друг от друга в направлении к северным странам, через которые мы проезжали, только на десять дневных переходов, а к югу они очень удалены друг от друга. Именно Танаид впадает в море Понта, а Этилия образует вышеназванное море или озеро, вместе со многими другими реками, которые впадают в него из Персии.

К югу у нас были величайшие горы, на которых живут по бокам, в направлении к пустыне, Черкисы Cherkis и Аланы, или Аас, которые исповедуют христианскую веру и все еще борются против Татар. За ними, вблизи моря или озера Этилии, находятся некие Саррацины, именуемые Лесгами, которые равным образом не подчинены [Татарам]. Наш проводник обратился к некоему несторианцу по имени Койяку, который считается одним из старших при дворе.

Тот заставил нас идти очень далеко к господину, который именуется Ямъям. Так называют того, на котором лежит обязанность принимать послов. Вечером упомянутый Койяк приказал нам прийти к.

Тогда наш проводник начал спрашивать, что мы ему поднесем, и пришел в великое негодование, когда увидел, что мы не готовим ничего поднести. Мы стали пред Койяком, и он сидел во славе своей и заставлял играть на гитаре и плясать в его присутствии. Тогда я ему сказал вышесказанные слова, как мы прибыли к его господину, и просил его помочь, чтобы господин его увидел нашу грамоту. Тогда он ответил довольно милостиво, что я хорошо делаю, если с тех пор, как стал монахом, соблюдаю свой обет, и что он не нуждается в нашем имуществе, а скорее даст нам из своего имущества, если мы станем нуждаться.

И он приказал нам сесть и выпить его молока, а спустя немного попросил произнести для него благословение, что мы и сделали. Он спросил также, кто наибольший государь среди Франков. Ибо он слышал про вас от господина Балдуина Гэно. Я нашел там также одного из товарищей Давида, который был на Кипре; он рассказал все, что. Затем мы вернулись в свое помещение.

На следующий день я послал Койяку бутылку мускатного вина, которое очень хорошо сохранилось, несмотря на столь продолжительный путь, и корзину, полную сухарей, что ему было весьма приятно; и в тот вечер он удержал при себе наших служителей.

На другой день он поручил мне, чтобы я явился ко двору и принес с собою грамоту короля, церковную утварь и книги, так как его господин хотел видеть это; мы это и сделали, нагрузив одну повозку книгами и утварью, а другую хлебом, вином и плодами.

Тогда он приказал развернуть все книги и одеяния, и нас окружали на конях много Татар, христиан и Саррацинов. Рассмотрев это, он спросил, желаю ли я отдать все это господину.

Услышав это, я оробел, и его слово мне не понравилось. Однако, скрывая [свое неудовольствие], я ответил: А он сам увидит грамоту господина короля и из нее узнает, по какой причине мы прибыли к нему, и тогда мы будем состоять в его распоряжении, как сами, так и все наше имущество.

А одежды эти священные, и к ним можно прикасаться только священникам". Тогда он указал нам облачиться пред отправлением пред лицо его господина, что мы и сделали. Я же, облачившись в более драгоценные одежды, взял на грудь подушку, которая была очень красива, и Библию, которую вы дали мне, а также очень красивый псалтырь, который дала мне госпожа королева и в котором были очень красивые картинки.

Мой товарищ взял служебник и крест. Причетник, одетый в стихарь, взял курильницу. В таком виде мы явились пред домом Сартаха, и они подняли войлок, висевший пред входом, чтобы господин мог видеть.

Затем они заставили причетника и толмача преклонить колена, а от нас этого не потребовали. Затем мы вошли с пением: При входе же в дверь стояла скамья с кумысом и чашами; тут были все жены его, и сами Моалы, войдя с нами, теснили. Упомянутый Койяк подал Сартаху курильницу с благовонием, которую тот рассмотрел, бережно держа в руке.

После Койяк поднес ему псалтырь, который тот усердно рассматривал, равно как и жена его, сидевшая рядом с. Затем Койяк принес Библию, и тот сам спросил, есть ли там Евангелие.

Я оказал, что там есть [не только Евангелие, а] даже все священное Писание. Он взял также себе в руку крест и спросил про изображение, Христа ли оно изображает. Сами несториане и армяне никогда не делают на своих крестах изображения Христа; поэтому, кажется, они плохо понимают о страстях или стыдятся. После того Сартах приказал удалиться окружавшим нас, чтобы иметь возможность полнее рассмотреть наши облачения.

Тогда я подал ему вашу грамоту с переводом по-арабски и сирийски. Ибо я приказал переложить ее в Аконе на оба языка и письмена; и при дворе Сартаха были армянские Hermeni священники, которые знали по-турецки и по-арабски, и упомянутый товарищ Давида, который знал по-сирийски, по-турецки и по-арабски.

Затем мы вышли и сняли наши облачения, и пришли писцы и упомянутый Койяк и заставили перевести грамоту. Выслушав ее, он приказал принять хлеб, вино и плоды, а облачения и книги приказал нам отнести в наше помещение.

Это случилось в день поклонения веригам Vincula святого Петра. В вечерние часы Койяк позвал и сказал нам: И две повозки, которые вы привезли вчера с облачениями и книгами, вы оставите мне, так как господин мой желает тщательно рассмотреть это". Я тотчас заподозрил злой и корыстолюбивый умысел его и сказал ему: Я сказал ему, что этого никоим образом не может быть, но мы оставим ему. Тогда он спросил, желаем ли мы остаться надолго в этой земле. Тогда он сказал, что нам надлежит быть очень терпеливыми и смиренными.

Так расстались мы с ним в тот вечер. На следующее утро он прислал одного несторианского священника за повозками, и мы привезли все четыре. Этот же священник отнял их у нас силой, говоря: Тогда мне необходимо было запастись терпением, так как доступ к Сартаху нам был прегражден, и не было никого, кто мог бы оказать нам правосудие. Я боялся также и насчет толмача, не передал ли он чего-нибудь иначе, чем я сказал ему, так как он очень желал, чтобы я отдал все в подарок.

Единственным утешением мне служило то, что, предчувствуя их алчность, я извлек из книг Библию, правила и другие книги, которые я больше любил. Псалтырь госпожи королевы я не посмел извлечь, так как он был слишком заметен по своим золоченым картинкам. Таким образом, стало быть, вернулись мы с двумя оставшимися повозками в свое помещение.

Затем пришел тот, кто должен был провожать нас к Бату, и выразил желание пуститься в путь немедленно. Я ему сказал, что ни под каким видом не возьму повозку; он доложил это Койяку. Тогда Койяк распорядился оставить их у него, но уже с нашим служителем, что мы и сделали. Таким образом, стало быть, мы направились к Бату, держа путь прямо на восток, и на третий день добрались до Этилии; увидев ее воды, я удивился, откуда с севера могло спуститься столько воды.

Прежде чем нам удалиться от Сартаха, вышеупомянутый Койяк вместе со многими другими писцами двора сказал нам: Ибо Татары были другим народом, о котором я узнал следующее. Происхождение Чингиса и Татар Именно, в то время, когда Франки взяли Антиохию, единовластие в упомянутых северных странах принадлежало одному лицу, по имени Кон-хан.

Всех прорицателей они называют хан. Отсюда их государи называются хан, так как в их власти находится управление народом путем прорицания. Поэтому в истории Антиохии читаем, что Турки послали за помощью против Франков к королю Кон-хану. Ибо из этих стран явились все Турки. Этот Кон был Каракатай. И это они говорят для различения их от Катаев, живущих на востоке над океаном, о которых я скажу вам впоследствии. Эти Катаи жили на неких горах, через которые я переправлялся, а на одной равнине между этих гор жил некий несторианин пастух pastorчеловек могущественный и владычествующий над народом, именуемым Найман Naiman и принадлежавшим к христианам-несторианам.

Именно так поступают несториане, прибывающие из тех стран: Таким-то образом распространилась громкая слава и об упомянутом короле Иоанне; и я проехал по его пастбищам; никто не знал ничего о нем, кроме немногих несториан. На его пастбищах живет Кен-хан, при дворе которого был брат Андрей, и я также проезжал той дорогой при возвращении. У этого Иоанна был брат, также могущественный пастух, по имени Унк; он жил за горами Каракатаев, на три недели пути от своего брата, и был властелином некоего городка, по имени Каракарум; под его властью находился народ, именовавшийся Крит и Меркит и принадлежавший к христианам-несторианам.

А сам властелин их, оставив почитание Христа, следовал идолам, имея при себе идольских жрецов, которые все принадлежат к вызывателям демонов и к колдунам. За его пастбищами, в расстоянии на 10 или 15 дневных переходов, были пастбища Моалов; это были очень бедные люди, без главы и без закона, за исключением веры в колдовство и прорицания, чему преданы все в тех странах. И рядом с Моалами были другие бедняки, по имени Тартары Тarcar. Король Иоанн умер без наследника, и брат его Унк обогатился и приказывал именовать себя ханом; крупные и мелкие стада его ходили до пределов Моалов.

В то время в народе Моалов был некий ремесленник Чингис; он воровал, что мог, из животных Унк-хана, так что пастухи Унка пожаловались своему господину.

Тогда тот собрал войско и поехал в землю Моалов, ища самого Чингиса, а тот убежал к Татарам и там спрятался. Тогда Унк, взяв добычу от Моалов и от Татар, вернулся.

Тогда Чингис обратился к Татарам и Моалам со следующими словами: И Татары, и Моалы сделали его вождем и главою. Тогда, собрав тайком войско, он ринулся на самого Унка и победил его; тот убежал в Катайю.

Там попала в плен его дочь, которую Чингис отдал в жены одному из своих сыновей; от него зачала она ныне царствующего Мангу. Затем Чингис повсюду посылал вперед Татар, и отсюда распространилось их имя, так как везде кричали: Но в недавних частых войнах почти все они были перебиты. Отсюда упомянутые Моалы ныне хотят уничтожить это название и возвысить. Та земля, в которой они были сперва и где находится еще двор Чингис-хана, называется Онанкеруле.

Знаю только, что христианином он не хочет называться, а скорее, как мне кажется, осмеивает христиан. Именно он живет на пути христиан, тo есть Русских, Валахов BlacorumБулгаров Малой Булгарии, Солдайнов, Керкисов и Аланов, которые все проезжают через его область, когда едут ко двору отца его, привозя ему подарки; отсюда он тем более ценит христиан.

Однако, если бы явились Саррацины и привезли больше, их отправили бы скорее. Он имеет также около себя священников несториан, которые ударяют в доску и поют свою службу.

У Бату есть еще брат, по имени Берка Jerraпастбища которого находятся в направлении к Железным Воротам, где лежит путь всех Саррацинов, едущих из Персии и из Турции; они, направляясь к Бату и проезжая через владения Берки, привозят ему дары. Берка выдает себя за Саррацина и не позволяет есть при своем дворе свиное мясо. Тогда, при нашем возвращении, Бату приказал ему, чтобы он передвинулся с того места за Этилию к востоку, не желая, чтобы послы Саррацинов проезжали через его владения, так как это казалось Бату убыточным.

В те же четыре дня, когда мы были при дворе Сартаха, о нашей пище вовсе не заботились, кроме того, что раз дали нам немного кумысу.

Крошка Доррит — Википедия

А на пути между ним и его отцом мы ощущали сильный страх: Днем они скрываются, а когда лошади их утомляются, они подбираются ночью к табунам лошадей на пастбищах, обменивают лошадей, а одну или двух уводят с собою, чтобы в случае нужды съесть.

Наш проводник сильно боялся такой встречи. Во время этого пути мы умерли бы с голоду, если бы не взяли с собой немного сухарей. Итак мы добрались до Этилии, весьма большой реки. А Исидор называет его Каспийским морем.

К югу от него находятся Каспийские горы и Персия, а к востоку горы Мулигек, то есть Человекоубийц Axasinorumкоторые соприкасаются с Каспийскими горами, к северу же от него находится та пустыня, в которой ныне живут Татары.

Прежде же там были некие Команы, называвшиеся Кангле. С этой-то стороны море принимает Этилию, которая летом увеличивается, как Египетский Нил. Стало быть, это море с трех сторон окружено горами, а с северной стороны к нему прилегает равнина. Исидор говорит про нее, что там водятся собаки такие большие и такие свирепые, что они хватают волов и умерщвляют львов. Это верно, судя по тому, что я узнал от рассказывавших, как там, в направлении к северу, собаки, в силу своей величины и крепости, тянут повозки, как быки.

Крошка Доррит

Итак в том месте, где мы остановились на берегу Этилии, есть новый поселок, который Татары устроили вперемешку из Русских и Саррацинов, перевозящих послов, как направляющихся ко двору Бату, так и возвращающихся оттуда, потому что Бату находится на другом берегу в восточном направлении, и он не проходит через это место, где мы остановились, когда поднимается летом, а он уже начинал спускаться.

Именно с января до августа он сам и все другие поднимаются к холодным странам, а в августе начинают возвращаться. Итак, мы спустились на корабле от этого поселка до двора Бату, и от этого места до городов Великой Булгарии к северу считается пять дней пути. И я удивляюсь, какой дьявол занес сюда закон Магомета. Итак, когда я увидел двор Бату, я оробел, потому что собственно дома его казались как бы каким-то большим городом, протянувшимся в длину и отовсюду окруженным народами на расстоянии трех или четырех лье.

И как в Израильском народе каждый знал, с какой стороны скинии должен он раскидывать палатки, так и они знают, с какого бока двора должны они размещаться, когда они снимают свои дома [с повозок]. Отсюда двор на их языке называется ордой, что значит середина, так как он всегда находится по середине их людей, за исключением того, что прямо к югу не помещается никто, так как с этой стороны отворяются ворота двора.

Но справа и слева они располагаются, как хотят, насколько позволяет местность, лишь бы только не попасть прямо пред двором или напротив двора. Итак, нас отвели сперва к одному Саррацину, который не позаботился для нас ни о какой пище. На следующий день нас отвели ко двору, и Бату приказал раскинуть большую палатку, так как дом его не мог вместить столько мужчин и столько женщин, сколько их собралось.

Наш проводник внушил нам, чтобы мы ничего не говорили, пока не прикажет Бату, а тогда говорили бы кратко. Он спросил также, отправляли ли вы к ним послов. Затем он отвел нас к шатру [павильону, papilionern], и мы получили внушение не касаться веревок палатки, которые они рассматривают как порог дома.

Мы стояли там в нашем одеянии босиком с непокрытыми головами, представляя и в собственных глазах великое зрелище.

  • Искусство жить и жизни смысл. Сборник 1 (новая редакция)
  • Эдгар Поэ (Американский поэт) (Лопушинский)
  • Уильямс, Робин

Там был брат Иоанн де Поликарпо, но он переменил платье, чтобы не подвергнуться презрению, так как был послом Господина Папы. Тогда нас провели до середины палатки и не просили оказать какое-либо уважение преклонением колен, как обычно делают послы. Итак мы стояли перед ним столько времени, во сколько можно произнести "Помилуй мя, Боже", и все пребывали в глубочайшем безмолвии. Сам же он сидел на длинном троне, широком, как ложе, и целиком позолоченном; на трон этот поднимались по трем ступеням; рядом с Бату сидела одна госпожа.

Скамья же с кумысом и большими золотыми и серебряными чашами, украшенными драгоценными камнями, стояла при входе в палатку. Итак Бату внимательно осмотрел нас, а мы его; и по росту, показалось мне, он похож на господина Жана де Бомон, да почиет в мире его душа.

Лицо Бату было тогда покрыто красноватыми пятнами. Наконец он приказал нам говорить. Тогда наш проводник приказал нам преклонить колена и говорить. Я преклонил одно колено, как перед человеком. Тогда Бату сделал мне знак преклонить оба, что я и сделал, не желая спорить из-за. Тогда он приказал мне говорить, и я, вообразя, что молюсь Богу, так как преклонил оба колена, начал речь с молитвы, говоря: Он внимательно выслушал, и я прибавил: Кто же не поверит, будет осужден".

При этом слове он скромно улыбнулся, а другие Моалы начали хлопать в ладоши, осмеивая нас, и мой толмач оцепенел, так что надо было ободрить его, чтобы он не боялся. Затем, когда настала тишина, я сказал: Он сам послал меня сюда к. Вы должны знать, по какой причине". Тогда он приказал мне встать и спросил об имени вашем, моем, моего товарища и толмача и приказал все записать; так как он знал, что вы вышли из вашей земли с войском, то спросил также, против кого ведете вы войну.

Он спросил также, отправляли ли вы когда-нибудь к нему послов. Тогда он приказал нам сесть и дать выпить молока; это они считают очень важным, когда кто-нибудь пьет с ним кумыс в его доме. И так как я, сидя, смотрел в землю, то он приказал мне поднять лицо, желая еще больше рассмотреть нас или, может быть, от суеверия, потому что они считают за дурное знамение или признак, или за дурное предзнаменование, когда кто-нибудь сидит перед ними, наклонив лицо, как бы печальный, особенно если он опирается на руку щекой или подбородком.

Затем мы вышли, и спустя немного к нам пришел наш проводник и, отведя нас в назначенное помещение, сказал мне: Отсюда следует, чтобы ты и твой толмач отправились к Мангу-хану; а твой товарищ и другой человек вернутся ко двору Сартаха, ожидая там, пока ты не вернешься". И я сказал, что не могу отправиться без товарища, прибавив, что мы очень нуждаемся в двух служителях, так как если кому случится захворать, то другой не может оставаться одиноким.

Тогда он, вернувшись ко двору, передал эти слова Бату. Проводник, вернувшись, сообщил нам это решение, а когда я хотел говорить в защиту причетника, чтобы тот ехал с нами, проводник сказал: Из вашей благостыни у причетника Госсета было 26 иперперов, не больше; 10 из них он удержал для себя и для служителя, а 16 отдал Божьему человеку для нас, и так мы расстались друг с другом со слезами: Меж тем нас отвели к другому хозяину, который должен был заботиться для нас о помещении, пище и конях.

Но так как у нас не было, что дать ему, то он делал все плохо. И мы ехали с Бату, спускаясь возле Волги, в течение 5 недель. Иногда мой товарищ ощущал столь сильный голод, что говорил мне почти со слезами: Рынок всегда следует за двором Бату, но этот базар был так далек от нас, что мы не могли пойти.

Ибо нам приходилось, за недостатком лошадей, идти пешком. Наконец, нас нашли некие Венгры, которые некогда были причетниками; один из них умел еще многое петь наизусть, и другие Венгры считали его как бы за священника, призывая его для погребения умерших соотечественников; а другой был достаточно сведущ в грамматике, так как понимал все то, что мы говорили ему по буквам, но не умел отвечать; они доставили нам большое утешение, принося кумысу для питья, а иногда и мяса для еды.

Они попросили у нас каких-нибудь книг, а у меня не было, что я мог бы дать, ибо у меня не было никаких книг, кроме Библии и служебника, поэтому я сильно опечалился. Затем я сказал им: Однажды днем к нам подошел некий Коман, сказавший нам привет латинской речью: Он сказал также, что Бату много спрашивал у него про нас и что он рассказал ему правила нашего ордена. Я видел Бату разъезжавшим с своим отрядом, и все главы семейств ездят с.

По моему расчету, их было менее пятисот человек. Наконец, около праздника Воздвижения Святого Креста пришел к нам некий богатый Моал, отец которого был тысячником, что считается важным среди них, и сказал: Смотрите, сможете ли вы выдержать". После этого он приказал нам показать ему все наши платья и, что ему казалось менее необходимым, велел оставить под охраной нашего хозяина.

На следующий день каждому из нас принесли по овечьей шубе с длинной шерстью, штаны из того же меха, сапоги или полусапожки согласно их обычаю, а также войлочные башмаки и меховые шапки согласно их обычаю. На второй день после Воздвижения Святого Креста мы выехали, причем у нас троих было две вьючные лошади, и мы ехали, не переставая, в восточном направлении вплоть до дня праздника Всех Святых.

И по всей той земле, и еще дальше жили Канглы, какие-то родственники Команов. К северу от нас была Великая Булгария, а к югу вышеупомянутое Каспийское море.

От этой земли к востоку, по упомянутой северной стороне, нет более никакого города. И Исидор говорит, что на быстрых конях они переправились через преграды Александра, удерживавшие дикие народы скалами Кавказа, так что им платили дань вплоть до Египта. С ними боролись Валахи, Булгары и Вандалы. Ибо те Булгары, которые живут за Дунаем вблизи Константинополя, вышли из упомянутой Великой Булгарии. И вблизи Паскатир живут Иллак, что значит то же, что Блак, но Татары не умеют произносить Б; от них произошли те, кто живет в земле Ассана.

Ибо обоих, как тех, так и этих, именуют Иллак. Язык Русских, Поляков, Чехов Boemorum и Славян один и тот же с языком Вандалов, отряд которых всех вместе был с Гуннами, а теперь по большей части с Татарами, которых Бог поднял из более отдаленных стран, не народ и племя несмысленное, по словам Господним: Это исполняется буквально над всеми народами, не хранящими закона Христова. То, что я сказал о земле Паскатир, я знаю через братьев проповедников, которые ходили туда до прибытия Татар, и с того времени жители ее были покорены соседними Булгарами и Саррацинами, и многие из них стали Саррацинами.

Другое можно узнать из летописей, так как известно, что области за Константинополем, именуемые ныне Булгарией, Валахией и Склавонией, были областями Греков. Венгрия таким образом была Паннонией. Итак, мы ехали через землю Кангле от праздника Святого Креста до праздника Всех Святых, причем почти всякий день, как я мог рассчитать, делали такое расстояние, как от Парижа до Орлеана, а иногда и больше, смотря по тому, какое у нас было количество лошадей.

Именно иногда мы меняли лошадей дважды или трижды в день, а иногда ехали без перемены два или три дня, потому что не встречали народа, и тогда приходилось ехать медленнее. Из 20 или 30 лошадей у нас всегда были худшие, так как мы были чужестранцами. Ибо все, ехавшие раньше нас, брали лучших лошадей. Для меня всегда сохраняли крепкого коня, так как я был очень дороден, но я не смел предлагать вопрос о том, хорошо ли идет конь, или нет, не смел я также жаловаться, если он имел не рысистый шаг, но каждому надлежало терпеть свою участь.

Конечно, дозированное разоблачение злодеяний сталинизма, отпущенное сверху в хрущевский период, не изменило политической атмосферы, и по-прежнему не допускалась правовая или моральная ответственность наследников тоталитаризма. Не могло быть и речи о покаянии властей. Переворот в самосознании народа Германии после ужасов нацизма, очищение от практики расизма в США, начатое Мартином Лютером Кингом, и другие перемены — все это не послужило животворящими примерами для наших политиков.

В связи с этим уместно привести высказывание современного немецкого писателя Бернхарда Шлинка: Миша Лейкин жил рядом с нами, и его исключение было ощутимым примером работы репрессивной машины, когда каралось каждое неосторожно брошенное слово.

Однако мне все эти годы не верилось, что такой активный и всесторонне развитый человек, как Миша Лейкин, мог исчезнуть без следа. Осталась одна надежда — разыскать его через интернет. К этой работе я подключил свою дочь Лену и сына Сашу. Долгое время поиски были безуспешными. Имя Михаила Лейкина нигде не значилось, но память человеческая неисповедима.

Чудеснейшим образом вдруг всплыл рассказ Миши о своих родителях, о переезде семьи из Белоруссии в Ленинград, о его стеснении называть свою настоящую фамилию Лейкинд.

С этой целью он везде и всюду писал ее без последней буквы. Место рождения, возраст полностью совпадали с данными нашего Миши Лейкина. Для подтверждения мы послали фото Michail Leikind Саше Воловику, который узнал в нем нашего однокурсника.

Срочно посылаю письмо в Хайфу и через несколько дней получаю ответ от своего давнего друга. На следующий день мы 2 часа говорили с ним по телефону, вспоминая общих друзей и нашумевшую историю с его исключением. При этом в его голосе не чувствовалось какого-либо озлобления. Он, конечно, считал это беззаконием, но был смущен, что его считают каким-то героем. В новогодние праздники мы с Мишей общались через Skype. Вот тогда я узнал все перипетии его последующей жизни.

Несколько лет Миша работал на заводе, пытался восстановиться на мехмат МГУ, но получил отказ. Чиновники в этих учебных заведениях с улыбкой читали начало его характеристики, но тон сразу же менялся, когда доходили до последних строк, в которых отмечалось, что взгляды Лейкина не соответствуют званию советского студента. Смелым оказался лишь ректор Ленинградского политехнического института, который заявил, что такие, как Лейкин, в его вузе не редкость, и он был зачислен в ЛПИ.

В июне года его неоднократно вызывали в КГБ, приписывая соучастие в группе Гутмана и Дымшица, пытавшихся угнать самолет для выезда в Израиль. Семейная жизнь у Миши не заладилась. Он был дважды женат. От первого брака осталась дочь Александра.

Нервная система была в значительной мере подорвана. С года приключилась другая беда. Не давали покоя страшные боли в ступнях обеих ног. Врачи констатировали недостаточную проходимость мелких кровеносных сосудов. Наша медицина была бессильна излечить этот недуг. Позади осталась вскормившая его родина-мать, с которой было связано столько радостей и бед: Не радовали душу ни аккуратные домики олимпийского Зальцбурга, ни красоты заснеженных альпийских вершин.

Все меркло при каждом неосторожном движении. Месяцы пребывания во временных лагерях для репатриантов в Австрии, а затем в Италии вспоминаются как мучительный сон. Бесконечное анкетирование, бюрократические проволочки и запросы для въезда в США или Канаду не дали положительных результатов.

Оставалась одна дорога — на обетованную землю Израиля. Не думал тогда Миша, что покинутая им родина стоит на пороге грандиозных перемен: Там и услышали сообщение о ГКЧП. Ведь это означало конец гласности, демократии, надеждам на создание в нашей стране цивилизованного общества. Но среди отдыхающих мы встретили или безразличие, или одобрение. Раздавались и такие реплики: Горько и стыдно было такое слышать.

О какой политической культуре можно говорить?! Нас тянуло к Белому дому, где, как мы поняли, решалась судьба нашей страны. Преодолев баррикады на площади, которая на следующий день получила название Свободной России, мы прошли к самому Белому дому.

Поразили деловитость и решительность депутатов. Тут же люди записывались в народное ополчение. Тут же звучала молитва из уст народного депутата священника Глеба Якунина. Это были замечательные минуты! Вернувшись в Быково, мы сообщили о победе над хунтой. К сожалению, не все разделили наш восторг. На следующий день у нас уже оказалось немало единомышленников. Люди освобождались от страха, становились более смелыми и независимыми в суждениях. Но очень настораживала проявившаяся жестокость в разговорах.

Кое у кого прозвучало: Стоило бы всем, скорым на расправу, прочитать и запомнить речь Елены Боннэр на траурном митинге в Москве. Жена академика Сахарова высказала простую и мудрую мысль: В Израиле Миша сразу же попал в руки высококвалифицированных врачей. Болезнь удалось отдалить на целых 15 лет. Здесь он получил место работы в одном из технических вузов Хайфы, поселился в трехкомнатной квартире на побережье Средиземного моря, обрел круг друзей из репатриантов и коренных жителей Израиля, в достаточной степени овладел ивритом.

Жизнь постепенно налаживалась, но с годами старая болезнь возвращалась: Вскоре началась гангрена одной, а затем и другой ноги. Жизнь спасти могла лишь ампутация обеих конечностей. Миша мужественно выбрал эту единственную возможность. Он лишился одной ноги до колена, а другой — выше колена. При этом оказалось невозможным протезирование. Спасать положение стала многофункциональная коляска, которой Миша научился управлять виртуозно. Вторая родина не забыла его обеспечить материально.

Ему назначили одну пенсию за труд более 12 лет на благо Израиля, а другую — социальную — по инвалидности. Но Миша не смирился со своей участью. Его душа не желала быть нахлебником у государства. Он заключил договор с одним из вузов Хайфы обучать студентов по индивидуальному плану.

Начались занятия на дому по курсу высшей математики и новой для него дискретной математики. Как законопослушный гражданин он выплачивает налоги со своего заработка. У него всегда под рукой персональный компьютер и мобильный телефон. Наша беседа с Мишей постоянно прерывалась многочисленными звонками учеников и коллег по работе. Я почувствовал, что Миша окружен чутким вниманием друзей. Однако его мятежная душа, как и раньше, не может смириться с пороками современного мира.

Возмущают пьянство, наркомания, коррупция, затронувшая как Россию, так и в значительной степени израильское общество. Можно ли спокойно слушать, как злорадствуют арабские экстремисты: Меня порадовало, что Миша не теряет надежды побывать еще в Москве и в родном Санкт-Петербурге, где у него остались многочисленные друзья.

Дай Бог, чтобы эта мечта осуществилась и воскресшая душа Миши Лейкина озарилась радостью вновь обрести старых друзей на российской земле. На трудовом посту В декабре года я сдал на отлично госэкзамены по всему курсу математики и научному коммунизму. Пришлось отвечать на каверзные вопросы будущих академиков В. С большим волнением ожидал поездки в Ивановский текстильный институт для знакомства с предстоящей работой в качестве ассистента кафедры высшей математики.

Неясно было, как воспримут в Иванове незрячего специалиста. Хорошо помню часовую беседу с Каганом в деканате мехмата МГУ. Я подробно рассказал ему о своих научных пристрастиях, о планах на будущее.

Как выяснилось позже, во время разговора Каган даже не заметил, что он беседует с незрячим человеком. Я это почувствовал и, набравшись смелости, перед расставанием обратил его внимание на свой физический недостаток.

Однако это не смутило посланца ректора. Он заверил, что к этому вопросу в ИвТИ отнесутся с полным пониманием. Тем не менее я посчитал необходимым предварительно съездить в Иваново и предстать перед очами будущего начальства. В это время моя жена Лида оставалась в Сосновке с нашим пятимесячным сыном Сашей. Поэтому я вызвал своего брата Валентина и отправился с ним в Иваново. На кафедре математики нас встретили очень настороженно, даже не стали знакомить с местом и существом работы.

Мне посоветовали прежде всего побеседовать с ректором. Анастасия Яковлевна приняла нас в своем кабинете с присущим ей радушием. Однако она тут же извинилась за некоторую неувязку. Ректорат якобы сделал заявку для моего распределения в ИвТИ, но вакантное место так и не освободилось, потому что Е.

Ефремов передумал переходить с кафедры высшей математики на кафедру ткачества. Я мягко выразил недоумение, услышав такое объяснение. Ведь неделю назад ничего подобного мне не говорил Каган. Тогда Анастасия Яковлевна вызвалась помочь мне устроиться в вычислительный центр при Ивановском совнархозе.

Я поблагодарил ее за такое участие, но твердо стал настаивать на обязанности подчиниться закону о распределении не только мне, но и ректору. По-видимому, такой тезис смутил Анастасию Яковлевну. Чтобы окончательно переломить ситуацию, я протянул ей свою характеристику о работе в МГУ во время моей годовой практики. Она внимательно прочитала документ и, как мне потом говорил брат, махнула рукой в сторону присутствующих здесь же секретаря парткома П.

Магницкого и проректора по учебной работе А. Нам нужны такие специалисты! При этом я очень обрадовался, что нам с женой и маленьким сыном выделили в студенческом общежитии комнату площадью 7 квадратных метров. Я с головой окунулся в педагогическую работу на кафедре высшей математики ИвТИ.

При этом не чувствовал никаких затруднений: Мне нетрудно было находить контакт со студентами, некоторые из них становились моими друзьями и помощниками в аудитории. На занятиях царила деловая атмосфера и порядок. Даже зачеты и экзамены я часто принимал в одиночестве, будучи уверенным в честности студентов. Недавно я услышал от одного преподавателя ИГТА, бывшей моей студентки тех лет, любопытный факт. Одна из студенток на моем экзамене попыталась воспользоваться шпаргалками.

В нижнем ряду в центре слева направо преподаватели П. Каган со студентами ИвТИ, год На первом же году я прикрепился к аспирантуре ИвТИ и без труда сдал экзамены кандидатского минимума по философии и немецкому языку. К несчастью, и его в свое время не обошел сталинский террор. А перед тем на лекции он рассуждал о физическом смысле этого интеграла как о работе по заданному контуру и соответствующем доходе колхозников. Виноградов Юрий Сергеевич был большим энтузиастом применения математической статистики к исследованию технологических процессов в текстильном и швейном производстве.

Он был автором учебника и задачника по этим вопросам. Юрий Сергеевич и меня приобщил к научной работе в этой области. Он рекомендовал меня академику Б. Гнеденко, который как раз в это время сменил А. Колмогорова на посту заведующего кафедрой теории вероятностей МГУ. В году я поступил в заочную аспирантуру к Борису Владимировичу и стал заниматься под его руководством оптимальным управлением запасами.

Соруководителем по этой тематике он назначил талантливого математика Булинскую Екатерину Вадимовну, автора многочисленных публикаций по теории управления запасами.

Я чуть ли не каждую неделю ездил в Москву, встречался со своими руководителями, докладывал им о полученных результатах. За эти годы мне удалось решить несколько проблем, сформулированных известным американским математиком Р. В году на заседании ученого совета факультета вычислительной математики и кибернетики МГУ состоялась защита моей кандидатской диссертации на тему: Работа получила одобрение официального оппонента С.